dmitry_drozdov (dmitry_drozdov) wrote,
dmitry_drozdov
dmitry_drozdov

Часть VII. Фидий собственной персоной.



«
— Prossima fermata Firenze Santa-Maria Novella
»
Из объявлений на вокзале Флоренции






— А как собственно он собирается передать вам статуэтку и свои секреты?
— Весьма просто: мы договорились встретиться на Piazzale Michelangelo, — старик Веспасиан казалось, выглядел весьма отдохнувшим после полуторачасовой гонки по Фламиниевой дороге А1.



Поплутав по viale Michelangelo, мы достигли площадь великого флорентийца.


У ног копии Давида располагалось множество существ, среди которых наблюдались старики, внешностью похожих на Веспасиана, и милые девушки, продавших свои души нетленному искусителю.


Пока мы дожидались приятеля старика, который почему-то задерживался, я смотрел вслед заходящему солнцу. По уверению путеводителей, его надо наблюдать именно с Piazzale Michelangelo. Падая за горизонт, оно оставляло последние лучики для флорентийцев, мягко обогревая ее красоты, мосты, воды Fiume Arno, Санта-Марию-дель-Фьоре и Ратушу.


В бесконечном беге своих собственных желаний, принося на молекулярном уровне отдохновение, такие мгновения разжигают немыслимую страсть и любовь ко всему живому. Особенно, если чувствуешь безнаказанность бытия, которое по заверениям многих ученых, вовсе не так уж безнадежно, как кажется на первый взгляд. Ведь иногда наши мысли уносят нас куда дальше, чем мы можем себе это позволить в реальности. Что же касается последней, то, на мой взгляд, вовсе не в ней кроется смысл жизни, о чем так любит толковать старик Веспасиан. А в чем же, в чем? Вот вопрос, требующий не меньшего ответа, чем все со мной происходящее.


Я закрыл глаза. Мысли унесли меня далеко-подальше от цветущей Флоренции в задыхающуюся от пыли Москву. Почему-то я представил себя тенью, которая бредет (или даже едет в машине) по Живописному мосту, раскинувшему свои холодные красные паутины через бор и изгнавшего на заре урбанизации из последнего сотни лосей, зайцев и выдр. А мост в видении сужается, наполняет собой все пространство и втягивает в гремучий тоннель. А в тоннеле ремонт. И машины останавливаются и ждут чего-то. А я бросаю автомобиль и иду в этот тоннель, наполненный редкими светильниками, рабочими и пылью, пылью. Тоннель уходит вниз, ныряя под заповедную зону; и все реже попадаются люди и светильники. И вот, наконец, нет уже ничего, кроме пыли и дремоты, вот тут я и становлюсь сам тенью, потому что не могу ее отбрасывать в темноте. И я включаю тусклый фонарь и бреду один сквозь свои чувства и бессолнечную мглу.

И я знаю. Я в душе понимаю, что тоннель скоро кончится, и обязательно потянет наверх. Но как же труден этот путь впотьмах, когда не знаешь, какая муть таится в пыли, и не знаешь, когда все это кончится...

Я очнулся. Слава богам, это лишь видения. И, слава богам, я до сих пор жив, на свободе и во Флоренции и впереди еще много интересных, неразгаданных тайн.

— А это наш друг из России — Дмитрий, — старик Веспасиан посторонился, давая пройти своему приятелю.
Я обомлел. Передо мной, собственной персоной стоял тот самый негр зимбабвейской разведки и нагло улыбался. Негр был уже немолод, но, несмотря на это, имел вид весьма веселый, да и облачение подобающее: с ног до головы он был обвешан большими и маленькими статуэтками Давида и прочей живностью из мира флорентийских сувениров.
— Э-э-э, очень приятно встретить вас вновь, — промямлил я, пожимая ему руку.
— Позвольте представиться. Фидий! — проговорил негр совершенно без всякого акцента. — Веспасиан мне рассказывал и о вас, и о Giulii. Дмитрий, я вижу, вы удивлены, хотя признаться, удивляться совершенно нечему.
— Я еще не разобрался чему больше удивляться: вашему безупречному русскому, вашему обману с фигурками или вашему сегодняшнему антуражу, уважаемый Фидий.
— Что ж. Тогда по порядку. Я — в прошлом профессор Сорбонны, затем долгое время преподавал в Римской академии художеств, попутно изучая языки, arte antica, arte del Rinascimento и arte moderna (1), пока, наконец, мне это все не надоело, и я решил уйти на покой. Я опущу историю своей жизни — если хотите, я расскажу о ней позже. Признаюсь без ложной скромности — я эрудит и полиглот, что так несвойственно людям моей расы.
— Фидий — это псевдоним? — спросила Giulia.
— Отнюдь. Говорят, что имя в какой-то мере предопределяет судьбу человека. И я благодарен своим родителям, нарекшим меня столь древним и прекрасным il buon nome. Однако я продолжу: когда Веспасиан рассказал мне о фигурке, я весьма заинтересовался ее прошлым и совсем не зря. Конечно, сам вид этой прекрасной статуэтки заставляет задуматься о великом. Хотя, скажу вам по секрету, не настолько она и бесценна: таких произведений весьма много и в Италии и в Греции. Меня привлекло другое. А именно странные черточки и значки, нацарапанные на обороте трех фигурок: волка, зебры и крокодила. Мне стоило немалых трудов и времени, чтобы понять, что они могут обозначать: возможно, это карта, а возможно и что-то еще. В любом случае, став определенным образом исследовать статуэтку я столкнулся и с еще одной нелицеприятной картиной, — и Фидий многозначительно поднял палец, заставив зазвенеть побрякушки на теле. Затем продолжил:
— Она оказалась интересна каким-то другим людям то ли из России, то ли из Италии. Они как с цепи сорвались — видимо благодаря моему уважаемому другу Веспасиану, написавшему то письмо в Россию. Этим и вызван мой сегодняшний наряд. Я, конечно, не люблю прятаться, но уж как умею, — он развел руками.
— Давайте вернемся к статуэтке, где она сейчас и что вам удалось выяснить? — спросила Giulia.
— Ах, да, простите. Мне эта статуэтка совсем ни к чему, поскольку я интересуюсь гораздо бОльшими вещами. Сейчас она находится в полной безопасности под охраной в моей лаборатории в Giardino di Boboli и завтра с утра, я с удовольствием вам ее передам и покажу, что мне удалось выяснить. Tutto e organozzato! (2)

На этом мы расстались: старики пошли предаваться былым воспоминаниям и мы не стали им мешать. В моей голове расположился вопрос, так и оставшийся без ответа: «На хрена Фидий подсунул мне фигурки других зверей в Риме? Надо бы завтра это выяснить».

— Весьма приятный разговор получился, — отметил я, когда мы спускались по ступенькам alle Croci.


— Ты думаешь? — Giulia посмотрела на меня как-то резко. — Мне это представляется опять очень запутанным. Все эти загадки, старческие умозаключения и дрязги каких-то итальянских спецслужб.
— Кстати, интрига со спецслужбами мне совсем не нравиться. Я не хочу повторять опыт римских казематов, — забеспокоился я.
Giulia не ответила.

Мимо безмолвно проплывали воды Fiume Arno, нанося вечереющие краски на Ponte Veccio.


Наконец, совсем стемнело,


а мы все шли и шли по узким тропинкам Флоренции, любуясь вечерними видами древних мостов и витрин.


Мы шли в карнавальном беге, который окутал Флоренцию в эту пятницу, опутал ее паутиной туристической фальши, как будто смеясь над нами, как над своими рабами роскоши и неги. Невиданный паук распустил свои нити, взяв в плен тела людей, которые барахтались в его объятиях, совершенно не задумываясь о будущем, стремительно наступавшем им на пятки.


Пройдя по via Porta Rossa, мы наткнулись на нечто восхитительное, вынырнувшее как бы изнутри города, из его темноты, обнажая великую душу его создателей.
— Ой, смотри, да это же знаменитый кабан! — воскликнула Giulia, указывая на нечто.


— Чем же он так знаменит?
— Разве ты не знаешь? Я не помню точно, но, по-моему, нужно положить монетку ему в пасть, а затем попасть ею в отверстия у его лап. Если получится с первого раза — тебя ожидает небывалое денежное богатство. Давай попробуем!? — и она бросилась к нему на шею, мягко вложив свои руки в кабаний рот и, бросив uno euro, попала в искомые дырки. — Теперь твоя очередь.

С двенадцатой попытки, изведя на корыстного зверя всю мелочь, я достиг цели и тоже попал в отверстия. Giulia смеялась. И это было самым лучшим подарком, гораздо большим, чем ожидание сокровищ кабанятины.

— Я знаю одно прекрасное местечко на Borgo San Jacopo — это недалеко отсюда. Приглашаю! — Giulia с нескрываемым любопытством отнеслась к моей просьбе и согласилась. — Местечко называется Rose`s.


— Откуда ты из России? Из Москвы? — поднося к губам вино и задавая свои вопросы, она ни слова не рассказала о себе, но так немало узнала обо мне.
— Москва — это моя боль, Петербург моя душа, дорогая Giulia, — ответил я загадкой.
Она вновь кинула на меня свой неразгаданный взгляд и произнесла стихами:
« 
Там далеко,
за холмами синими,
за угрюмой северной Невой,
ты зачем зовешь меня по имени?
Ты откуда взялся?
Кто такой?
Голос твой блуждает темной чащей,
очень тихий,
слышный мне одной,
трогая покорностью щемящей,
ужасая близостью родной.
И душа,
как будто конь стреноженный,
замерла, споткнувшись на бегу,
вслушиваясь жадно и встревоженно
в тишину на дальнем берегу.
»


Что мне было ответить? Я даже не представлял, насколько пророчески ее слова. Впрочем, совладав с минутным затишьем, я ответил:

«
Люблю, когда молчишь ты, будто вдруг исчезнув.
Мне больно: ты далека, как будто умерла.
Брось мне одно лишь слово, одну улыбку — в бездну,
Мне больше и не нужно, я рад, что ты...
»



Была...

Следующим ранним утром мы вчетвером встретились у Giardino di Boboli.


Фидий, держа свое слово, провел нас в цветущий сад почему-то не через главный вход, где уже с утра толпились сотни туристов, а через блок «С».


Кругом расцветали розы, цвели сирени и слышалось пение птиц, неумолимо терзавших бесчисленными трелями. К птицам присоединился Пегас,


способный одним взмахом крыла поднять ввысь всю эту размытую реальность и, оказавшись в невесомости глядеть свысока, как кто-то трогает кого-то,


Как какой-то мужик ворошит сено вилами, заодно разворошив все чертово отродье, совершенно не боящееся высунуть свои языки на поверхность.


Глядеть как течет жизнь, скрывая за шрамами на лице прелесть былых побед...


И перелистывать страницы истории, явно надеясь, что лабиринты и спираль времени закрутятся вспять.




Меж тем мы дошли до логова Фидия, которое оказалось очень милой мастерской, где скульптор-интеллектуал творил свои чудеса, подражая своему великому тезке из прошлого. Передняя мастерской напоминала стойло для то ли коров, которым приделали рога, то ли для оленей, к которым приставили ходули. Так они и шли, не обращая внимания на случайных посетителей, неся в себе дух искусства, пока что не проверенного грядущим.


Притворив за собой переднюю, Фидий впустил нас в следующую залу, залитую прожекторным светом и солнышком, лившим свои лучики сквозь отверстие в потолке. Тут был перфоманс, состоящий из вакханалии черных фигурок маленького и совсем уж гигантского размеров. Буйволы на переднем плане сражались за право быть во главе стада, совершенно не обращая внимания на обнаженную пастушку, щекотавшей себе пяточки мягкой тканью. За ними пристроились сатиры, нимфы и нимфоманки, кентавры и молоденький Персей, держа наготове медузу Горгону. Справа располагались статуи на мраморных постаментах с головами и без оных, какие-то богини, не стесняясь царившего безумства, обнажив свои груди и живот.


В центре фидиевой вселенной под залежами каких-то непонятных инструментов, лежала небольшая статуэтка, по красоте явно превосходившая все в округе. Она была небольшой: около римского фута длиной, но весьма интригующей. Голова первой фигурки представляла разинутую пасть капитолийской волчицы, готовившейся к финальному броску. Средняя часть второй составляла полоски какого-то красивого коня или, возможно зебры. Что же касается хвоста, то тот совсем не напоминал хвост крокодила, а скорее какого-то древнего ящура, потерявшего свое достояние при битве с тираннозавром. Несмотря на кажущуюся нелепость сочетаний статуэтки, она была более чем гармонична.

Все вчетвером мы замерли у сокровища, как будто увидели перед собой алмаз, величиной с голову коня, представ во всем величии своего сверкающего тела. Молчание нарушил Фидий:
— Ну, вот и она. Не правда ли восхитительна?
— Да, весьма и весьма впечатляюще, — сказал я, протягивая руки к статуэтке. — А где же здесь письмена, о которых вы упоминали при нашем знакомстве?
Фидий изъял ее у меня из рук и ответил:
— Да вот, не угодно ли взглянуть, — он покрутил еле-еле, внутри что-то щелкнуло, и она распалась на три существа. — Вот они.
Я посмотрел на черточки и буковки, заевших во внутренностях статуэтки. Они представляли собой выгравированные «антиквы», сквозь пелену читалось: «grande nihil deus». Потом следовала какая-то абракадабра черточек и в завершении штамп VAR. Тут меня как обухом по голове ударило осознание того, что мои видения вовсе не дурь, которую следует выбросить из головы, а напротив, явь, к которой стоит прислушаться.

Старик Веспасиан толкнул меня в бок и прошептал:
— Это обрывки тех фраз, что я вам разгадал, — и, косясь на Фидия, добавил: «Помните?»
— Да, я не забыл, — прошептал я, силясь в своем сознании восстановить цепь прошлых событий.

Фидий продолжал, не обращая внимания на наши переговоры.
— Для того чтобы разгадать этот апокриф, мне совершенно необходимо было съездить во Fiesole...

(Я припомнил этот Фьезоль из прошлого посещения. С большого холма открывается вид на цветущую Флоренцию (к слову сказать, весьма неудачному).


Конечно, тогда я совершенно не думал, что это место может быть ключом к тайнам подобного рода. Из тогдашнего посещения меня заинтересовали лишь лисы и минотавр, явно надеявшийся на переселение в лабиринт.

)

Однако вернемся во Флоренцию.

Фидий продолжал говорить:
— Тамошняя выставка древностей и камней, на первый взгляд ничем не отличается от сотен других. Но вместе с тем она дала мне разгадку. Вот эти черточки — не что иное, как карта.
— Карта к чему? — вздрогнула Giulia.
— Вот это я бы и выяснил, будь у меня в распоряжении еще несколько месяцев. Но, как мне кажется, наш русский владелец, отправивший полчища спецслужб на охоту, вовсе не хочет, чтобы тайна была разгадана. Поэтому я передаю ее вам обратно в руки, дорогой Веспасиан, а уж вы распоряжайтесь с ней как угодно.
— А что странного в этих надписях, — спросил я.
— Хороший вопрос! — Фидий опять вернул всеобщее внимание. — Странность состоит вот в чем: в конце апокрифов стоит фамильный штамп Квинтилия Вара. Но остается загадкой, каким образом он ставил штамп на ней? Ведь она не из мягкого металла, не из золота, в конце концов...
Фидий продолжал:
— Да, такие штампующие машины были изобретены много позже при Леонардо да Винчи, но ведь и тот во времена Реннесанса откуда-то черпал вдохновение, — скульптор-эрудит сделал еще одну многозначительную паузу. — Если уже во времена Квинтилия Вара технология позволяла нанести эти надписи, значит мы имеем дело с интереснейшим документом, который, возможно, раскроет некоторые тайны из жизни великого полководца. А если же нет — то это лишь происки последующих поколений зачем-то нанесших письмена на статуэтку.

— Вы позволите, дорогой Веспасиан, если разгадкой тайны займется наше ведомство? — спросила Giulia, вынимая статуэтку из рук Веспасиана.
— Да... То есть, пока нет. Мне нужно подумать, ведь в конце концов она принадлежит мне! — и старик топнул ногой. — Пусть она хотя бы до завтрашнего дня останется у Фидия.
— Хорошо, но только до завтрашнего дня.

Когда мы выходили из мастерской, Веспасиан взял по своему обыкновению меня за локоть и прошептал: «Я ей не доверяю, я доверяю вам. Не могли бы вы выяснить какие-такие машины придумал Леонардо в своем прошлом и откуда он черпал вдохновение? Я буду сопровождать вас».

И старик лукаво подмигнул.
__________________

(1) — Искусство античности, эпохи Возрождения и современное искусство (ит.)
(2) — Все организовано (ит.)
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments